Я в семье самая младшая, и родилась уже после смерти папы. Когда папу забрали, мама мной была беременна, и от пережитого потрясения ослепла. И прозрела только во время родов... Папа меня никогда не оставлял и вел через всю мою жизнь... Я везде и всегда чувствовала и чувствую его руку. Где бы ни была, везде - папа, папа, папа...

Расскажу о том, что наиболее ярко отложилось в моей памяти, и что мне самой видится замечательным и неслучайным...

По-нынешнему зрелому восприятию вижу, какими тяжелыми и страшными были времена моего раннего детства. В детстве-то все воспринимается легче - ангел хранит детскую душу... Тогда для многих людей могло показаться и казалось, что Бог отступил от всех нас, что правда и ложь поменялись местами. Только теперь, спустя годы, мы осознаем, что правда Божия никогда не отступала от людей, это они часто отступались от Бога, Который вседа был рядом, милосердовал о людях, но и творил суд Свой праведный, когда на то была Его воля.

Вы конечно читали в житии новопрославленных Михаила и Иоанна - вот крестьянка из нашего села, Дарья Баркова. Она единственная сделала на папу ложный донос. Прошли годы, и было это уже в 1938 году. Как-то работая в поле, она сказала что-то нехорошее о Сталине. Ее в эту же ночь забрали, и через две недели она умерла под арестом - рассказывали люди, что ее замучили на допросах. Понятно, никто не радовался, но все вспоминали, как она погубила невинных людей...

У нас был очень хороший храм, где служил папа. Село наше было купеческое, до революции в нем жило семь купцов высшей гильдии. И они построили красивейшую церковь в которой и служил папа. Церковь стояла в центре села. У нас село действительно было очень красивым, в глухом таежном месте, на стыке Омской, Томской и Новосибирской областей. Вокруг находились Васюганские болота непроходимые... Так вот, там в храме действительно была аллея из сирени. Это была "пятаевская" сирень - очень красивая. Сирень была и белая, и темно-вишневого цвета, и розовая... Аллея проходила по обе стороны церкви, и везде стояли скамеечки, люди отдыхали... Когда уже не было папы, мы продолжали бегать в эту аллею, играть. И все говорили - "вот, это ваша сирень". А мне, знаете, было очень притятно... Наступили годы еще более тжелые, в 1938 году стали ломать храмы. И вот у нас этот храм сломали в течение трех дней. А храм был в пять куполов. И колокола были удивительные - из лучшего сплава - это тоже купцы еще завозили откуда-то. И когда колокола эти потом падали, то чуть не полностью входили в землю, такие были тяжелые... И вот, то ли не смогли местные наши крестьяне эти колокола снять, то ли не захотели над святыней ругаться... Только приехали из соседнего села трое рабочих, которые вызвались снять колокола.

Наш дом был как раз напротив храма, и мы это все наблюдали из окон. Мама очень молилась перед иконой Божией Матери, просила, хотя бы не разломали храм, ведь это и память о нашем папе. Мы все плачем, молимся... Но вот полетели и эти все колокола. А рабочие стали жечь книги церковные и иконы. Какие были красивые книги, в переплетах, помню, красивых - позолоченных, серебряных. А мы с братом стоим и я говорю: "Коля! Какие книги красивые! Какие ленты из книг выглядывают. Давай схватим хоть что-нибудь". А я училась тогда в первом классе. И вот я схватила ленту из какой-то книги, а меня один мужчина, из тех, что ломали купола, как начал бить по рукам! И так меня палкой по рукам избил, что я не могу в школу идти - ручки опухли. Я пришла в школу и не пишу. А у нас был учитель Иван Петрович - очень хороший человек. Он говорит: "Юля, почему ты не пишешь?" А я боюсь признаться, в чем дело, думаю - маму арестуют... Говорю: "Да я не могу писать..." Он подошел ко мне, говорит: "Что у тебя с руками!" Я заплакала. Он пришел к маме - "Что у вашей девочки с руками?" Мама ему призналась. И учитель так горько плакал вместе с нами. "Ну что, -говорит, - делать... Воможно правда восторжествует... Терпите."

И вот эти люди, которые ломали церковь, напились изрядно, и сели в телегу, и поехали в свою деревню. И вот ведь, как скор оказался суд Божий! Лошадь как понесла их, а у нас там болота кругом - и занесла их в топь. И лошадь-то вырвалась чудом каким-то, а они, видно, как сидели, так в болото и ушли! Лошадь прибежала, где они жили - а их нет. Кинулись искать и потом уже только нашли - одни оглобли выглядавают, а люди погибли...

Сразу, как папу забрали, и позже, когда мы вернулись из ссылки в наше село и до самого начала войны, над нами очень издевались, особенно над мамой. Нас, детей к этому времени трое осталось, все старшие сестры уехали в Москву. У нас папа из Москвы был, там все его родственники остались, они сестер и забрали. А мы вчетвером остались - два брата и я с мамой. Мы делили с ней и горе и беды.

Был в селе у нас такой партизан Ершов. Какой уж был он партизан - не знаю, но так он сам себя величал, да и все его так называли... Все ходил в шапке с красной полосой. Настоящий бандит и хулиган. Других слов о нем не нахожу. У нас там кругом была тайга. Мы были тружениками - собирали ягод очень много, грибов, все это мы заготавливали, все это предназначалось у нас на зиму. И вот, помню, этот Ершов приходит, приводит с собой толпу таких же хулиганов. Залезает в погреб, все наши бочки переворачивает, что у нас там есть и что мы заготовили. Даже квас с гущей вылил. Маму перед собой посадил и говорит - "Неси, что у тебя есть поесть". Мама говорит: "Да у нас уже ничего нет, уже все забрали". "Неси яйца, у вас еще куры есть". Мама приносит им два яйца последние, для нас берегла. Вот партизан берет одно яйцо, бьет об ее лоб, второе... - на наших глазах. У нас мама настолько была сдержанным, умным человеком - сидит невозмутимо. Тогда брат мой старший, Ваня схватил этого партизана и стал его душить. Настолько это было неожиданно, что все опешили... Мама напугалась: "Ой, что ты, Ваня!" Мы его оттащили, а брат мой, он учился в десятом классе, говорит: " Если не уйдешь из нашего села, мы тебя утопим в реке!" И как ни удивительно - он ушел... Но нас потом мама не пускала ни в лес, ни в тайгу, ни за ягодами - боялась. Вот так издевались.

И еще у нас постоянно все конфисковали... И так мы жили до самого 41-го года. Старшие сестры нам очень помогали из Москвы, из своего последного нам высылали, то продуктов, то денег хоть сколько-то. И только мы что купим - у нас все отбирают! У нас увозили все дрова, у нас увозили все! Даже рубашки нам из Москвы вышлют - у нас все заберут. Мы остаемся голыми.

Мама у нас очень хорошо шила. Она сошьет нам какие-то платьица, одежки - все отберут. Нам просто даже не в чем было в школу ходить. Бывало, жду брата. Он приходит, снимает валенки, я надеваю и иду в школу. И все приходили искали у мамы какое-то золото. Бывало мы начистим ложки омедненые, повесим на стене и сразу - "У Пятаевых золото!"

Раз, помню, приходят трое, в куртках, пистолеты кругом, маме - "садись!" Мы плачем. Они маме пистолеты наставили в живот и в спину. А мы с братом сидим на печке. Я говорю потихоньку брату: "Коля! Бери каталку, а я - рубильник и ударим враз!" Маленькая была, а туда же что-то соображала. Потихоньку встали с печки с другой стороны, подошли неслышно и враз ударили одного и второго по рукам, где пистолеты были. У них из рук все выпало. Они как увидели нас, детей, пистолеты свои похватали и сразу ушли. Это я теперь так думаю: да кто устрашил их в эту минуту? Ведь не детей же эти головорезы напугались! И с тех пор - никогда больше не были...

Правда, школа нас защищала. Учителя очень хорошо к нам относились. А почему? Папа был прекрасным человеком. Он дружил со всеми, ко всем относился с любовью, и люди платили ему тем же. Папа наш был человек очень музыкальный. Исполнял на органе классику и даже сам собрал миниорган. Он очень хорошо играл на скрипке. Очень был развитый и интересный собеседник. И все учителя его очень любили. В советское уже время днем к нему боялись заходить, а ночью или поздно вечером бывало, придут. И это отношение свое к папе, после смерти его они переносили и на его детей. Так что учителя к нам относились хорошо, да и мы учились неплохо. Со школой нам вообще повезло. У нас очень много было в селе высланных людей: интеллигенция, дворяне, профессора - прекрасный народ. Они нам дали такое воспитание в школе. Я думаю, сейчас школьники такого уровня преподавания и в отдаленной степени не видят...

...После седьмого класса я училась в школе в деревне Кыштовка - от нас пятьдесят километров. И вот я училась в десятом классе, а было это в 48-м году. И я пошла домой на каникулы зимой. А мороз был - птицы налету замерзали... А какая на мне была одежда - ходили в ремках... И вот мы шли из Кыштовки с одной девочкой. И видим в стороне от тракта - волки. Да много волков! А тут деревня какая-то совсем близко. Я говорю: "Тоня, давай зайдем - нас волки раздерут". Жгем сено, бежим от волков и забежали в это придорожное село, а еще нам идти до дома двадцать километров. Постучались в домик. "Кто там?" А время уже довольно позднее. Говорим: "Да это мы. Откройте нам". Нас не хотели впускать. Но потом нас впустили. "Ой, откуда вы, девочки?" А мы уж и пообморозились. "Да из Малокрасноярки". Как тут старик хозяин оживился, соскочил с печки. "Да там у меня священник был. Отец Михаил. Какой человек! Боже мой! Его расстреляли. А матушка-то его жива? У ней девочка маленькая была. Где она? Выросла?" А меня Тонька в бок толкает -"Юля! Скажи, что ты!" Я говорю: "Мне стыдно... Сама скажи..." Она - "Да вот эта девочка" - на меня. И что же дальше? Как они все всполошились, как из русской печки стали таскать чугуны, то с гусем, то с блинами, то еще с чем, давай угощать нас, положили спать нас в горнице на перине. На второй день нам запрягли лошадь, одели нас в тулупы, и столько послали маме гостинцев и довезли нас до самого дома...

А еще был эпизод в 1958 году. Еще когда была жива мама и жили мы в Омске. Я работала на заводе. Однажды пришла после смены и вижу, подъезжает горкомовская машина, большая такая - ЗИС. Я говорю: "Мама, это кто же к нам приехал?" Она говорит: "Не знаю." Я пошла, открыла. Заходит очень представительный мужчина. Говорит: "Пятаевых семья здесь живет?" Я говорю: "Господи, да что такое случилось? Здесь..." Он заходит. А у нас в комнате было, как заходишь, так сразу портрет папы с мамой, он там священник, и оба они очень красивые, молодые. Мужчина этот сразу увидал портрет, снимает головной убор, делает три поклона и плачет. Я говорю потихоньку: "Мама! Да кто это к нам приехал?" Тут мама выходит: "Павел Захарович!" А это Павел Захарович - секретарь горкома партии. И он разыскал маму через столько лет. Как он сказал, потому что: "Ваш папа дал мне жизнь и свет!" Он говорит: "Я к вам приведу своих дочерей". Чтобы они жили у мамы на квартире. "Я хочу, чтобы мои дочери были духовно воспитаны." И он привез своих дочерей. Они учились и пока не закончили институт жили у мамы. Мама их даже потом замуж выдавала!

Вот такие воспоминания о папе, какой он был человек. На протяжении моей жизни - это моя гордость и в то же время такая боль. Меня исключали из института. Я училась в институте и сдавала кровь. Донором была. Ежемесячно по 400 грамм, потому, что мне не на что было учиться. Сдам кровь, мне дадут 200 рублей денег, 200 - стипендия. Я училась на химическом факультете. И вот посчитали, что я дочь "врага народа". Потом, правда, все равно восстановили. Я выучилась, стала работать инженром в Сибнефтехиммонтаже. И проработала я инженером тридцать с лишним лет. Я строила заводы по всей Западной Сибири, по Уралу, по всей Средней Азии, на Тюменском Севере, вела газопроводы, нефтепроводы, строила заводы всех назначений и профилей - и народнохозяйственные и военные.

И вот в 1968 году меня послали в командировку в город Каинск, сейчас город Куйбышев Новосибирской области, на строительство химзавода, где вырабатывалось особое топливо для военных целей. Объект в то время очень высокой степени секретности. Я приехала. За мной везде КГБ следило, везде все по пропускам. Разыскиваю начальника участка. Его нет. Говорят: "Он на котловане". "На каком?" "Да вот, уже сколько дней и ночей какие-то кости вывозят". Меня привезли на этот котлован. Территория там очень большая. И сам котлован этот диаметром около километра. Спрашиваю у начальника участка: "В чем дело?" Говорит: "Вот уже пять суток возим - несколько самосвалов и три эксковатора вывозим останки какие-то..." Гляжу, в это время эксковатор ковшом зацепил и - женская коса... Мне сделалось нехорошо...

Моя сестра старшая Анна, с 1911 года. Она была у папы в тюрьме. И она мне говорила перед моей этой поездкой: "Юля, приедешь в Каинск, там есть часовня, старая, разрушенная и там тюрьма. Там папу расстреляли." Она мне все объяснила. Я посмотрела, а по ту сторону котлована - стоит эта часовня, почти вся разрушена, но стоит... И у меня сразу мысль - и папа мой здесь! А это было зимой. И я как стояла, так и упала на колени, перекрестилась, поклонилась три раза и помолилась... А сотрудник КГБ, что сопровождал меня, испугался, поднимает меня за меховой воротник: "Что вы делаете, девушка! Вас зачем послали сюда. Да вас с работы выгонят!" А я ему: "Господи, да я вас теперь не боюсь. Вот лучше встаньте рядом, да поимолитесь. Ведь здесь люди лежат!" И он как-то присмирел, капитан этот, мне ничего не сказал, и молчком ушел, не стал меня сторожить. А потом, когда мне уежать, так даже помог билет на поезд купить...

Как я нашла папу... Когда началась "перестройка", когда Горбачев "гласность" объявил, я думаю - надо же мне папу искать.

Целый год писала - везде. И все, и этот же Новосибирск мне отвечает: "Нет. Не числится ни в каких." Потом мне снится сон. Иду я по Царской тропе (я живу в Ялте, в Ливадии), а навстречу мне, на простынях как бы, папу несут ангелы. А папа такой старец благообразный, красивый... А ему в тот год исполнилось сто лет. И такие у него глаза красивые, и весь он как бы светится. И он мне руку потягивает, и я к нему потянулась... И он говорит: "Сделай для меня..." А я во сне понимаю, что он просил сделать. Говорю: "Сделаю, папа." И он исчез. А на второй день мне звонят с почты - "Вам пришел большой пакет". Я прихожу на почту, беру пакет - там папины все документы, справка о реабилитации... Его фотография лежала там шестьдесят с лишним лет!

Подготовил Николай Тятяшкин.